Как мы говорим на иностранных языках?

Говорим, пользуясь уже известными аналогиями, почерпнутыми отчасти из родного языка, отчасти из той суммы знаний, которые прочно усвоены нами в процессе изучения данного языка или предыдущих, если данный язык не первый.

Задачи, предлагаемые языковой ситуацией, мы стремимся решить, привлекая факты (правила, аналогии) другого известного нам языка. Или же мы стремимся воспользоваться уже имеющимся набором «колодок» изучаемого языка. Обобщая, можно сказать, что мы опираемся либо на межъязыковые  либо на внутренние  сходства.

Ученые сформулировали бы этот тезис еще проще. Они сказали бы, что правила языка мы либо экстраполируем, либо интерполируем.

Говоря на иностранном языке, мы экстраполируем и интерполируем автоматически, инстинктивно. И эта инстинктивная деятельность и облегчает, и затрудняет усвоение иностранного языка.

Если не экстраполировать , то каждый иностранный язык придется изучать как первый, как родной язык. А это, как вы догадываетесь, было бы не самым идеальным решением.

По сравнению с нами ребенок является освобожденным учащимся , у которого практически нет никаких других дел, кроме овладения родным языком. К пяти годам он набирает уже около двух тысяч слов. Затем лексическое обогащение начинает идти медленнее; как утверждает ряд педагогов, в год ребенок такого возраста прибавляет уже только по 300–400 слов. Таким образом, выражать свои мысли и описывать окружающие явления с относительной полнотой он может лишь к 12–14 годам.

Что же касается взрослого, то еще до того, как он начинает изучать иностранный язык, у него имеется представление – хотя и не всегда, и не совсем осознанное – о бесконечном разнообразии иностранного языка. У него есть представление о единственном и множественном лице, о настоящем, прошедшем и будущем времени, о разнице между действием и событием, о многочисленных способах выражения мысли. И при изучении иностранного языка эти знания реализуются в его сознании автоматически.

Если же не интерполировать , то каждое отдельное слово, каждое отдельное предложение придется изучать как неповторимое явление. Как только – в случае глагола, например, – мы усвоили цепную связь между такими словами, скажем, как «читать – чтение – читатель – прочитанный», то в остальных языках (во всех языках) надо заменить лишь каждое соответствующее звено цепи, и обойма готова:

читать – чтение – читатель – прочитанный

to read – reading – reader – read

lesen – das Lesen – der Leser – gelesen

olvas – olvasás – olvasó – olvasott

leer – lectura – lector – leido

Расширение словарного запаса происходит посредством автоматической интерполяции: колодка имеется, нужно лишь выкроить новое явление.

Осознание и использование этих двух типов деятельности – поиск и нахождение межъязыковых  и внутриязыковых  аналогий – дают нам возможность ориентироваться в лабиринте иностранного языка. И все проблемы были бы решены, если бы языки следовали единым законам, не терпящим исключений. К сожалению, это не так.

Единых законов и не может быть, потому что то, чем долго пользуются, неизбежно снашивается или искажается. Было бы удивительно, если бы не потеряли форму перчатки, которыми утром пользуются, чтобы носить воду, мыть, брать с огня горячие вещи, днем – чтобы, скажем, кататься на лыжах, а вечером – украшать ими руки в театре.

Такими «перчатками», используемыми для множества целей, и являются факты языка. Естественно, что они изменяются: теряют форму и снашиваются, растягиваются и садятся. Теряется правильность форм. И больше всего снашивается язык на тех местах, где им более всего пользуются, – в повседневной речи.

Венгерские языковые методисты составили словарь из 40 чаще всего используемых английских глаголов («делать», «брать», «приходить», «идти», «есть», «пить» и т.п.). Все они оказались неправильными.

Легко перевести предложение о разложении белка протоплазмы на составные части. В научном языке международными оказываются не только слова, но и правила самого построения предложений. Достаточно одного только экстраполирования и интерполирования, чтобы добиться стопроцентного результата. Но горе тому, кто попытается выяснить, который час, дословно переводя венгерское предложение «Hány óra van?» («Сколько часов?»).

По-немецки это прозвучит «Как поздно сейчас?» (Wie spät ist es?), по-французски – «Какой час?» (Quelle heure est-il?), по-английски – «Что есть время?» (What is the time?), по-шведски – «Как много часов?» (Hur mycket är klockan?).

Изучающий иностранный язык идет по пути, значительно более тернистому, чем овладевающий каким-либо другим навыком. Продвижение вперед осложняется автоматическим экстра– и интерполированием, которое в языкознании называют трансференцией, интерференцией или перекрестными ассоциациями.

Тот, кто готовится стать врачом или инженером, не должен, начиная учебу, срочно ломать уже сложившиеся в его сознании представления относительно будущей профессии. В нем еще не укоренились ложные – ложные с точки зрения нового учебного материала – медицинские или инженерные знания, которые затрудняли бы усвоение учебного материала, «скрещивались» бы с ним.

Вообразите, что бы произошло, если бы выяснилось, что нам нужно изменить все наши представления о привычной и естественной десятичной системе счисления и перейти, скажем, на троичную!

Воздействие родного языка менее всего дезориентирует нас при изучении лексики, набирании слов. Мгновенно понимается и выучивается, что стол по-английски не стол, a «table» и книга не книга, a «book». Но ответ на вопрос «Что на столе?» требует уже не такого, с опытом родного языка соотнесенного высказывания «Book is on the table», а усложненного внутренними нормами английского языка: «There is a book on the table».

Интерференция родного языка – явление хорошо известное. Значительно меньше говорят методисты о том факте, что наибольшее количество неверных экстраполяций рождается из-за вмешательства не родного языка, а первого – или лучше других усвоенного – иностранного языка.

Происходит это, вероятно, потому, что изучение родного языка не связано с особенными энергетическими затратами; сознание в этом процессе участвует очень мало. Но когда, скажем, английский язык начинает изучать взрослый, то в деятельность по овладению новым материалом включается и волевая сфера сознания (рефлексивное сознание). Мы сознательно усваиваем правило, что согласные «p», «t» следует произносить с придыханием. И мы настолько себя к этому приучаем, что, когда переходим на французский язык, затрачиваем почти столько же энергии на отвыкание от придыхания. А отвыкнуть крайне необходимо, потому что придыхаемые согласные искажают, порой до неузнаваемости, французские слова так же, как могут исказить и венгерские слова.

Хотя экстраполирование действует на изучение иностранного языка в определенном смысле отрицательно, в руках умудренного опытом учащегося оно может оказаться и ценным орудием – орудием закрепления . Более того, воспользоваться этим орудием надо обязательно, ибо незакрепленные знания так или иначе уйдут (да простят мне читатели эту банальную истину!).

В огромной разнице между такими словами, как «учить» и «выучить», заключается как раз факт закрепления. Если бы незакрепленные знания не уходили, то число знающих  иностранные языки (как и любые прочие дисциплины) было бы равно числу изучающих , чего, к сожалению, не бывает.

Встречаемся с каким-либо словом, правилом, понимаем их и скользим дальше, к следующему языковому факту, и это слово, правило не стали нашими, они не стали орудием, которым мы можем пользоваться по нашему разумению или прихоти. Хорошо еще, если они останутся в нашем сознании пассивно, то есть мы будем их узнавать.

Одним из способов закрепления, хорошо оправдавших себя на практике, является именно противопоставление . Взрослый мозг прибегает к нему так или иначе, как бы ни противилась этому самая современная методика преподавания иностранных языков. Нам нужно сознательно  усвоить, что в немецком языке согласные в интервокальной (между гласными) позиции не удваиваются, как, например, в венгерском. Что в отличие от русского  в польском не пользуются обычно личными местоимениями, потому что окончание глаголов однозначно указывает на деятеля. Нам необходимо усвоить, что испанские глаголы движения сочетаются также и со вспомогательным глаголом «haber», а не только с его служебной парой «ser», как это имеет место во французском и итальянском языках, очень родственных испанскому. Нужно запомнить, что актуальное действие в настоящем, если оно началось уже в прошедшем, выражается в английском не настоящим временем глагола, a «present perfect», что в отличие от венгерского после русских существительных, выражающих количество, отнесенное к данным существительным, слово стоит в родительном падеже («кусок хлеба»).

С точки зрения нового языка экстраполирование родного языка или другого иностранного, лучше усвоенного, является ошибкой. Но для изучения ошибка представляет собою ценность . Ценность потому, что она создает возможность для сознательного противопоставления, что в свою очередь служит замечательным орудием закрепления. А без закрепления – возвращаюсь к сказанному – иностранный язык усвоен быть не может.

С педагогической точки зрения наибольшую ценность представляют собою ошибки, совершенные нами же. Если мне удалось обнаружить свое заблуждение, если мне указали на него смехом, удивлением, непониманием, а порою даже и досадой, обидой, то при этом опосредствующим, вспомогательным орудием закрепления оказываются мои эмоции, моя невольная, пусть даже скрытая от глаз реакция.

Итак, не будем сердиться на ошибки и не будем их стыдиться. Они – источник многочисленных ценностей… в том числе и языков. Да, да, не удивляйтесь – именно языков! Такие романские языки, как французский, итальянский, испанский, португальский, провансальский, румынский, сложились в результате плохого усвоения латыни, овладеть которой как следует у народов, завоеванных в свое время римлянами, не было ни желания, ни возможностей.

Нам, конечно, не нужно творить из наших ошибок новые языки. Но с помощью ошибок мы можем лучше усвоить существующие, сравнивая особенности родного языка и нового языка, сознательно противопоставляя правильные и ложные решения.

Сравнивая правильное и ошибочное, мы можем избежать укоренения заблуждений. А это очень важно. Камертон, который мы не раз уже упоминали, должен звучать чисто. Поэтому я бы не рекомендовала штудировать собственные, неисправленные переводы или заучивать случайно услышанное. Для цели заучивания годится только безупречно выверенный текст. Если мы часто слышим неправильные формы, если они вкрадываются через слух в сознание и начинают звучать в нас привычно, мы оказываемся в том же положении, как человек, которого долго кормили пригорелой пищей, а когда дали нормально поджаренное, то он сказал, что вареные блюда не любит.

      Другие материалы:

      «Языковые профессии»
      Если кому-то кажется, что он несчастен, то психолог наверняка посоветует ему срочно завести какого-нибудь «конька». Я лицо заинтересованное, но я думаю, что тот, кто в качестве конька «оседлает» я ...

      Об учебниках
      За последние полтора-два десятилетия достигнуто немало успехов и в этой области Мы имеем возможность изучать все язык мира по учебникам, созданным на основе самых современных методических принципо ...