К кому обращена и к кому не обращена эта книга

Книга моя обращена к несуществующему на самом деле типу человека – к Среднему Учащемуся.

«Усредненность» – это самая отвлеченная вещь в мире. Всякий раз, читая статистические сводки, я пытаюсь представить себе моего несчастного современника, Среднего Человека, у которого имеется, скажем, 0,66 ребенка, 0,032 автомашины и 0,046 телевизора.

Вот и сейчас перед моими глазами парит такой Средний Учащийся. Именно ввиду его неопределенности хотелось бы рассмотреть его поближе.

Его возраст – между 16 и 96 годами. Род занятий самый разнообразный – студент, садовник, зубной врач, портной, пенсионерка, главный бухгалтер. Два обстоятельства характеризуют его – у него не может быть слишком много или слишком мало свободного времени.

Если кто-то может посвятить изучению языка неограниченное количество часов, то плотность материала и темп могут быть сколь угодно большими, а, следовательно, их обсуждение в задачу моей книги не входит. Если же кто-то не в состоянии пожертвовать для этого и час-полтора в день, то предлагаемым способом (впрочем, и никаким  иным способом) желаемого результата он не достигнет. Так что эти крайние случаи в характеристику Среднего Учащегося не входят.

Желательно иметь некоторую заинтересованность по отношению к общим  вопросам, выходящим за пределы практических проблем изучения языка, и небольшое здоровое недовольство тем темпом, который диктуется старыми, солидными и правильными методами.

Хочу заметить, что более высоких темпов требует, по-моему, и сама эпоха, в которую мы живем. Ведь метод обучения должен отвечать требованиям соответствующей эпохи.

Я не хочу вдаваться в сложные философские и социологические рассуждения. К теме моей книги они относятся только косвенно. Позвольте мне перевести вышеприведенный тезис на язык педагогики в такой вот редакции: во всякую эпоху на передний план выходили такие методы изучения, которые соответствовали социальным потребностям данной эпохи.

В кратком обзоре истории изучения языка я начинаю с первого века до нашей эры, и делаю так не потому, что, как писал немецкий писатель-юморист Курт Тухольски, нельзя считать серьезным такое исследование, которое не начинается словами «Еще древние римляне…». Нет, не поэтому. О римлянах пойдет сейчас речь потому, что именно в эпоху Древнего Рима наша профессия лингвиста покрыла себя вечной славой.

Римляне, опьяненные успехом первых завоевательских походов, бросили свои военные силы на Грецию, стоявшую на более высоком культурном уровне и говорившую на более развитом языке:

Graecia capta ferum cepit captorem et artes

Intulit agristi Latio… (Horatius)

Греция, взятая в плен, победителей диких пленила,

В Лаций суровый внеся искусства…

(Гораций, «Послания», II, I, перевод Я.С. Гинцбурга)

Победившие римляне с жадностью накинулись на древнюю культуру эллинов. И для ее усвоения они избрали способ, носящий отпечаток той эпохи. На повозках, груженных награбленным добром, которое завоеватели отправляли в свой Лациум, сидели – а то и тащились вслед за ними – греческие пленники, будущие наставники римской молодежи.

Судьба первых преподавателей языка была незавидной. Своим господам они нужны были лишь до тех пор, пока из них можно было что-то «выдоить». Как только римский юноша, «adolescens romanus» с черными локонами и орлиным носом, начинал томиться учением, его учитель греческого языка сразу же превращался в «instrumentum vocale», говорящее орудие, пригодное для любого другого рабского труда.

С течением времени обогащенный латинский язык в свою очередь обогатил мир не менее прекрасными произведениями литературы, чем греческий. А в феодальную эпоху знание латыни стало признаком принадлежности к особой касте, тем, что по-английски называется ныне «status-symbol». Как орудие социального расслоения, знание латыни было использовано для оттеснения и подавления всех социальных групп, прослоек и классов, у которых не было привилегий образования. Женщина, знавшая по-латыни и по-гречески, была редкостью, и обучение женщин этим иностранным языкам считалось извращением нравов. В Венгрии, где до середины прошлого века латынь была официальным языком, такое положение сохранялось еще дольше, чем в других странах Европы. Жены высокопоставленных дворян в романах Миксата выходят из себя, когда их мужья «дискутируют» между собой на латыни, как бы указывая тем самым своим супругам, где должно быть их место. Ясно, таким образом, что «неблагородные» горожане, стремящиеся пробить себе дорогу, использовали и такое средство, как знание двух классических языков. Овладевая ими, молодая буржуазия стремилась, с одной стороны, возвыситься до феодального дворянства, а с другой – отгородиться от всех тех, кто ни латыни, ни греческого не знал. Родился новый тип школы – гимназия. Система преподавания в ней была построена на изучении этих двух языков. Духовный мир, основанный на зубрежке языковых правил и закономерностей, очень даже отвечал и казарменной атмосфере немецких интернатов, и системе воспитания в английских «public-school», вырождаясь зачастую в садизм. Может быть, не случайно слово «disciplina» (дисциплина) имеет два значения: учебный предмет и установленные рамки поведения?..

Сам факт, что первоначально предметом по-настоящему массового изучения иностранных языков были два мертвых языка, определил на долгое время и самый способ преподавания. И понадобилось целое столетие, чтобы освободиться от его засилья.

Латынь и греческий мало способствовали развитию общения. Не могло быть и речи о том, чтобы учащийся смог почувствовать , как элементы этих языков превращаются в строительные кубики, которые так и льнут к его рукам, словно испрашивая позволения помочь выражению каприза мысли или настроения. Не могло быть и речи о том, что мы сейчас так старательно подчеркиваем и чего добиваемся.

И еще более естественно, что зубрежка правил совершенно оттесняла на задний план проблемы произношения, тем более что голоса предков, живших до нашей эры, не были ведь записаны ни на пластинку, ни на магнитофонную ленту. Насколько мне известно, проблема произношения в древних (классических) языках не решена и по сегодняшний день. В Англии, например, привычные для нашего слуха «Цезарь» и «Цицерон» звучат как «Сизэ» и «Сисероу», а в Италии «Чезар» и «Чечеро». Впрочем, дольше всего и упрямее всего держалась за догматические методы преподавания иностранных языков именно Англия. Парламентские протоколы увековечили случай, когда один из выступавших лордов застрял вдруг на середине латинской цитаты и все члены палаты лордов поднялись и хором эту цитату закончили.

Латинский и греческий дольше всего продержались в английских школах якобы потому, что Великобритания всегда была хранительницей традиций! Ученик, имеющий хотя бы самое малое понятие о классических языках, легче усваивает и правописание (так называемый «spelling»), которое у англичан едва-едва связано с произношением. «Ocean», звучащий как «ошн», «theatre», звучащий примерно как «сиэтэ», сразу становится проще написать, если почувствуешь за ними известные из латыни и греческого «oceanum» («okeanos») «theatrum» («theatron»).

В те десятилетия, о которых шла речь выше, то есть приблизительно до середины прошлого столетия, аристократия знала иностранные языки (помимо изучения) благодаря бракам, далеко перешагивавшим государственные границы, а население городов – благодаря иммиграции иностранцев и эмиграции за границу. К концу прошлого столетия произошел сдвиг – интерес к живым иностранным языкам настолько возрос, что возможности, открываемые географическим положением страны и семейными обстоятельствами, оказались недостаточными.

Почтовые дилижансы были вытеснены поездами. Страны стали ближе; оживился интерес к народам, живущим за границей. Торговые отношения требовали новых форм языковых знаний – владения живым, разговорным, повседневным языком. Эпоха созрела для рождения более современного способа овладения иностранным языком, и на сцене появился маэстро Берлиц, а затем и многочисленные его последователи.

Суть метода Берлица заключается в том, что связь между предметом (понятием) и его иностранным названием устанавливается без посредства родного языка.

Когда герой романа Фридеша Каринти «Капиллярия» потерпел кораблекрушение и предстал перед королевой морских глубин, он попытался привлечь к себе внимание, пользуясь вышеназванным методом: «Пользуясь блистательным методом Берлица, я показал на себя и сказал: „Человек”».

Этот так называемый непосредственный метод сверг с трона перевод , безраздельно господствовавший в преподавании классических языков. Метод этот служил основой преподавания языков на протяжении нескольких десятилетий, все более совершенствуясь. Новые требования определили и темп изучения языков .

Молодые люди обычно начинали изучение иностранных языков в возрасте примерно десяти лет и ко времени приобретения общеобразовательных знаний бывали знакомы с одним или, возможно, с двумя языками. Однако и эти методы преподавания были эффективны только в рамках занятий с частным преподавателем (либо в группах с количеством учащихся не более двух-трех человек). Учебный план школы реализовался зачастую (если это был не какой-либо специальный план) способами и методами, унаследованными из предыдущей эпохи развития педагогики .

Грамматическая муштра, зубрежка исключений, встречающихся на каждом шагу… Не удивительно, что молодежь, оканчивавшая гимназии, средние школы, после шести-восьми лет изучения, скажем, немецкого языка покидала стены учебных заведений, что называется, с «пустой головой». Возможность приобрести более или менее пригодные языковые знания имелась только у детей из состоятельных семей, и то лишь в случае, если родители были готовы к жертвам, а дети вкладывали необходимое количество усилий. В системе гувернанток, «мисс», «мадемуазелей» и «фройляйн» (системе с точки зрения изучения языка, надо признать, очень эффективной) нетрудно увидеть отношение римлян к своим греческим педагогам. Задачей этих беспощадно эксплуатируемых «девочек и мальчиков на побегушках» было не только преподавание языка, но и обучение вверенных им отпрысков «хорошим манерам». У меня, надо признаться, очень определенное мнение об этих бывших представителях нашей профессии. Во-первых, зачастую эти «фройляйн» были передовыми борцами за эмансипацию женщин, борцами, которым пришлось особенно трудно; и, во-вторых, нередко они были единственными, кто в бескрайнем мещанском болоте тогдашней Венгрии нес эстафету культурных ценностей.

Между тем подросло еще одно поколение, которое в свою очередь стало относиться к иностранным языкам иначе, чем те, кто был молод в период между двумя мировыми войнами. Вновь стали другими цели, изменились побудительные мотивы.

До сих пор знание иностранных языков составляло часть общего образования , и стремление овладеть языками исчезало, как только учащийся начинал самостоятельную трудовую жизнь. Таким образом, изучение языков совпадало во времени с получением образования вообще, которое преподносилось под девизом «подготовки к жизни»: медленный темп обучения не противоречил быту учащихся.

Для тех же, кто вступил в большую жизнь после второй мировой войны, потребность в изучении иностранных языков не иссякала с окончанием учебы; новые цели  не позволяли им строить такие перспективные планы, выполнение которых требовало бы длительного времени. Жизнь в мире становилась все более напряженной и интенсивной. Соприкосновение с носителями других языков ныне уже не является привилегией профессиональных дипломатов, коммерсантов, ищущих новые рынки сбыта, или страдающих от скуки богатых бездельников, скитающихся по миру. С иноязычной речью мы встречаемся в нашей повседневной работе и на отдыхе бесчисленное количество раз; личные интересы и любознательность, дружеское расположение и стремление к реализации своей личности в новых обстоятельствах требуют как можно более скорого изучения чужого языка. Но отношение людей к учению коренным образом изменилось и под влиянием техники.

Тот, кто добирается из Будапешта до Вены не за три дня на перекладных, а за час на самолете, кому по ночам светит не газовая лампа, а неоновые бра, включаемые нажатием кнопки, тот потребует менее утомительных способов и при изучении иностранных языков.

Человек – да простят мне неизбалованные люди такие обобщения – все-таки избаловался. От техники мы требуем ныне облегчения не только физического труда, но и умственного: самый современный, так называемый аудиовизуальный способ обучения направлен на снижение нагрузки, необходимой при изучении языка и связанной с процессом запоминания . Однако новые способы позволяют усвоить и такой чрезвычайно важный аспект общения говорящих на разных языках, как хорошее произношение .

Даже бравые последователи Берлица, преподававшие с упором на «непосредственный метод», считали более важным безошибочное перемалывание редко употребляемых глаголов в еще реже употребляемых временах, чем хорошее произношение и акцентировку.

От аудиовизуального метода, основанного на последовательном включении слуха и зрения, ждали чудес, а получили всего лишь неплохие практические результаты. Большим преимуществом этого метода является частая повторяемость учебного материала. И здесь нужно еще раз подчеркнуть, что повторение при изучении языка – элемент такой же необходимый, как резец в токарном станке или поршень в цилиндрах двигателей внутреннего сгорания. Впрочем, эту простейшую истину открыли раньше, чем изобрели мотор вообще. «Repetitio est mater studiorum» («Повторенье – мать ученья»), – говорили еще наши предки римляне.

Избалованному дитяти нашего века очень даже по нраву эта разгрузка мозга от сознательной концентрации, от подключения в как можно большей мере органов чувств. В школах XIX века изучение грамматических правил было самоцелью , а в наши дни начинают утверждать, что сознательное владение закономерностями языка якобы ни ценности, ни интереса не представляет. Жаль, как говорят, тратить на это дело мозговые клетки. На этом принципе основывается так называемый иммерсионный («погружающий») метод. Не случайно, что он родился в Соединенных Штатах, где удобство – всеобщий кумир. Иностранные языковые формы вдалбливаются многочасовой ежедневной муштрой, бесконечным повторением без какого-либо раскрытия их теоретических взаимосвязей. Мыслить – смертный грех, осознание сказывается на результатах якобы отрицательно. Руководители таких курсов английского языка для зарубежных преподавателей не устают жаловаться на своих слушателей, которые оказывают упорное «интеллектуальное сопротивление» механическому усвоению материала.

Какое-нибудь языковое правило – как, например, во французском согласование прилагательного и существительного – можно выучить, осознав, что женский род прилагательного образуется обычно путем прибавления «е» к прилагательному мужского рода. Но можно и по-другому, что потребует значительно меньше умственной работы, проделав автоматически эту операцию на бесконечном количестве примеров: «le  parc, le  champs, le  jardin est grand» (парк, поле, сад – большой), но: «la  maison, la  salle, la  chambre est grande» (дом, зал, комната – большая), – и под воздействием такого непрерывного вдалбливания в голове тоже сложится правильная форма согласования.

Теплой дождевой мороси повторения избалованный мозг оказывает сопротивления меньше, чем требованию сознательной концентрации. Я подозреваю за этим эффект того же процесса, который захватил современную молодежь, не могущую оторваться от экрана телевизора.

Никто не оспаривает культурно-просветительской значимости этого замечательного достижения техники. В своей книжке я не собираюсь также говорить о том, что значат хорошо составленные программы для отдаленных деревень или для жителей больших городов, которые вынуждены оставаться дома из-за трудностей коммуникаций в крупнонаселенных пунктах вообще. За изображением на экране легче следовать, чем за буквами; обленившееся воображение реагирует на движущееся изображение быстрее, чем на неподвижное, озвученный кинокадр требует минимальных духовных энергозатрат. Сопереживание достигается ценой минимального напряжения. По-моему, наша молодежь – честь и хвала исключениям! – читает недостаточно.

И все-таки, при всем том беспокойстве, с которым наше поколение, воспитавшееся на книгах, следит за отрицательными последствиями массового распространения кино, радио и телевидения, следует признать, что эти достижения техники, помимо поднятия общего культурного уровня, очень много сделали как раз для изучения иностранных языков . Целью изучения языков является ныне – и это необходимо подчеркивать вновь и вновь – в первую очередь возможность установления контакта и взаимопонимания между самыми разными народами.

Именно радио, магнитофон, проигрыватель оказывают нам большую помощь в понимании речи наших иноязычных партнеров, в правильном выражении собственных мыслей. Этими техническими средствами в различных комбинациях и формах и пользуется аудиовизуальный метод.

Против применения этого метода не может быть никаких возражений, а если и возникает озабоченность, то это озабоченность тем, что применяется он все же недостаточно. И еще мне кажется, что аудиовизуальные средства не исчерпывают всех проблем изучения языка.

Техническое оснащение, которого требует аудиовизуальный метод, все же доступно не всем школам, не говоря уж о тех, кому эта книга посвящена прежде всего, – изучающим язык взрослым людям!

Даже если представить себе идеальное положение, при котором данные вспомогательные средства предоставлены в нужном количестве и в течение нужного времени всем Средним Учащимся, то и тогда мы не назовем этот метод единственно пригодным для взрослого опытного ума.

Когда малыш начинает ходить в школу, первые несколько дней родственники провожают его, ведя за ручку. Потом ребенком начинает руководить уже привычка, память, перешедшая в автоматизм: у этого угла я сворачиваю, а от того здания надо идти налево. Но если в незнакомом месте – скажем, в чужом городе или в неизвестной части города – оказывается взрослый, он начинает искать более быстрый способ ориентации, который привел бы к цели путем более коротким. Он вынимает схему и по ней определяет необходимые вехи на своем пути. Эти вехи – правила, разработанные нами же самими. Отказаться от них, пользоваться в поисках только детским методом проб и ошибок было бы просто несуразно. Мы же взрослые! Остановимся на минутку на этом тезисе и обратим внимание на часто звучащую полуистину. Обычно говорят, что взрослый должен изучать иностранный язык так, как в свое время он усваивал родной язык. Такое утверждение я считаю неправильным. Взрослого человека ввести в атмосферу детского мировосприятия так же невозможно, как и одеть в детские ползунки или поместить в детский манеж.

Одной из характерных особенностей ребенка является то, что он еще вовсе не учился говорить. Латинское слово «infans», перешедшее во многие европейские языки, а в языке психологии ставшее международным (инфантильный, инфантильность), – слово составное: приставка плюс глагол в форме причастия настоящего времени – in-fans (не-говорящий).

А когда ребенок начинает разговаривать, то с предметом и его названием он знакомится одновременно. Внешний мир раскрывается перед ним медленно, постепенно. Он научился говорить, потому что к этому вынудил его жизненный инстинкт (самая важная мотивация!).

Взрослый человек располагает уже богатым умственным и эмоциональным миром. У него сложились не только образ мышления и чувствования, но вторая сигнальная система , язык как средство общения , выражения мыслей, чувств. И всю эту сложившуюся  систему необходимо теперь перестраивать.

Одна моя знакомая учительница во время войны вынуждена была скрываться от террора нилашистов (венгерских фашистов. – Прим. перев. ) вместе со своей ученицей; целыми и невредимыми они дождались Освобождения. Десятилетняя девочка уже весело болтала с советскими офицерами, жившими с ними в одном дворе, а учительница все еще боролась с языковыми трудностями. «Евочке легко, – утешала она себя, – на иностранный язык ей нужно перевести только четырехклассный запас знаний, мне же – то, что я получила в начальной, средней школе, гимназии и университете, то есть пройти их в себе заново».

Способности ребенка и взрослого отличаются друг от друга и в положительном, и в отрицательном смысле. Ребенок усваивает то или иное путем автоматическим, взрослый – путем логическим. Наглядный пример этой общеизвестной истины я видела недавно в соседней школе на экзамене первоклассников. Семилетние судари и сударыни с достойной зависти уверенностью по четверти часа подряд сыпали стихотворными и прозаическими текстами, которые они своим свежим умом впитали, что называется, и глазом не моргнув. И те же дети совершенно опешили, когда в связи с одним из стихотворений учительница спросила у них: «Почему мы называем корову домашним животным?» Воцарилось молчание. Честь класса спасла бойкая белокурая косичка: «Потому что она не дикая ».

Наш взрослый мозг сопротивляется, когда повторяется то, что мы уже слышали. А ребенок любит только ту информацию, которая уже многократно пропущена через его сознание. «Расскажи сказку про курочку-рябу», – просит он уже, наверное, в сотый раз.

Одним из признаков взросления является более полновесное осознание человеком слова. Чем образованнее человек, тем отчетливее он осознает значения слов, понятия , которые кроются за ними, тем реже и тем слабее испытывает он необходимость представлять мысленно ради понимания иностранного (или вообще нового) слова физическое содержание его.

Этот окольный путь я позволила себе проделать только затем, чтобы подчеркнуть, что взрослый не может изучать иностранный язык тем же способом, каким он в свое время усвоил свой родной язык. Технические средства аудиовизуального метода, обещавшие чудеса, несколько разочаровывают именно потому, что вторая сигнальная система взрослых людей (мир слов) является таким же сильным раздражителем , как и зрительный образ. Чтобы выучить, скажем, иностранное слово, соответствующее слову «дерево», взрослому не нужно видеть это «иностранное» дерево  ни в натуральном, ни в нарисованном виде, ни в форме «модели», склеенной из бумаги и прутиков, как это делается и поныне в английских школах Индии.

Подчеркнуть разницу в реакциях взрослого и ребенка необходимо еще и потому, что большая часть современных учащихся находится уже в иной возрастной категории, чем, например, четверть века назад. Средний возраст учащихся на ставших популярными курсах иностранных языков Венгерского общества по распространению знаний составляет 30 лет.

Причиной  изменения среднего возраста учащихся является появление новых жизненных целей. Следствием  – новые результаты в изучении языка. Наши коллеги, взрослые учащиеся, овладевают иностранными языками быстрее и лучше, чем наши дети за школьными партами. Нетрудно угадать, почему: они ставят перед собой, если можно так выразиться, более благородные, более перспективные цели, чем школьники или студенты, которые работают над языком большей частью по необходимости или, хуже того, просто ради зачета или удовлетворительной отметки на экзамене.

Взглянем мужественно в лицо фактам: венгерские юноши и девушки, оканчивающие специальные школы, гимназии, институты и университеты – об исключениях я не говорю: честь им и хвала, – русского языка не знают. Не знают его точно так же, как не знают других обязательных иностранных языков, как не знали в свое время немецкого их родители. И положение их еще труднее: предыдущее поколение имело с немецким языком связей больше, чем нынешнее – с русским: во многих семьях по-немецки знали бабушки и дедушки, а по соседству нередко жили саксонцы или швабы, образующие в нашей стране, как известно, национальное меньшинство.

Доктор Тамаш Адамик приводит данные, согласно которым из 113 учащихся, хорошо знавших русское склонение и спряжение, а также необходимые слова, изучавших русский язык на протяжении 4–7 лет, всего только 4 человека могли правильно попросить стакан воды!

В недостаточной эффективности школьного преподавания русского языка повинны не азбука, как многие почему-то думают, – начертание букв можно усвоить в любом возрасте за несколько дней; не метод обучения, порвавший с ошибками приемов обучения в прошлом и отвечающий современным требованиям; не новые учебники – львиная доля их построена на современных принципах, и не сам язык – он не труднее латыни или французского! Дело в другом. Время, затрачиваемое на изучение, обычно недостаточно для приобретения основательных и устойчивых знаний.

Насколько это верно, показывают так называемые специализированные школы. Если количество часов в неделю, как в «языковых» школах, достигает 6–8, то школьники покидают стены учебного заведения достаточно подготовленными и располагают таким знанием иностранного языка, какое вполне достаточно для практической жизни. Большая часть венгерских переводчиков русского языка вышла именно из школ, где проходится особо интенсивная программа по русскому языку.

Горький опыт, но заявить о нем надо обязательно: время, потраченное на изучение, будет напрасным, если не достигнуть определенной плотности занятий в неделю, и еще лучше – в день.

Серьезные люди обобщений обычно избегают. И все же напрашивается вывод, опирающийся на статистические данные: в среднем минимальное время для эффективного изучения языка составляет 10–12 часов в неделю.

Так пусть же каждый, кто начинает изучение нового языка, составит прежде баланс своей занятости! Если он не может или не хочет затратить необходимого времени, то, прежде чем начать, пусть дважды подумает!

Минимальной  плотностью занятий я называю 10–12 часов из 100–120 часов бодрствования в неделю. Возникает вопрос: является ли эта плотность наиболее благоприятной?

В Венгрии успешно экспериментируют с так называемыми «интенсивными» курсами. Однако прошло еще недостаточно времени, чтобы убедиться, насколько устойчивы знания, приобретенные за столь короткое время.

Минимальная учебная концентрация, о которой я говорила выше, является со всех точек зрения величиной всего лишь средней, но, вернувшись из «исторического экскурса» к изучению иностранного языка работающим взрослым человеком, давайте руководствоваться именно этими средними данными.

Если принять за основу тезис, что за время, меньшее чем 10–12 часов в неделю, эффективное усвоение языка невозможно, тут же возникает вопрос: за счет чего может выкроить столько часов современный человек, страдающий от постоянной нехватки времени, и тем более женщина?

По старому, классическому распределению 24 часов суток мы затрачиваем:

восемь часов – на работу,

восемь – на отдых или развлечения,

восемь – на сон.

Сколько времени мы можем оторвать для изучения языка от сна, могут сказать только футурологи, заглядывающие в будущее. Гипнопедия (учеба во время сна) не такой уж и новый метод, как обычно думают. Он был испробован уже в 1916 году. Материалом служили тогда, правда, не иностранные языки, а азбука Морзе. Однако ввиду того, что об этом методе известно относительно немногим, заслуживает некоторого внимания вопрос: как он применяется? Подлежащий изучению текст (на родном и на избранном иностранном языке) отпечатывается на машинке и наговаривается на магнитофонную ленту. Каждая порция состоит примерно из 30 слов и 10–12 коротких предложений. Учащиеся знакомятся с этим текстом, затем ложатся в кровать и повторяют его несколько раз за диктором. Выключается свет, подача «гипноинформации» идет еще в течение 40 минут на все уменьшающейся громкости. Рано утром, перед пробуждением, этот процесс повторяется в обратном порядке: включается магнитофон и сначала тихо, а потом все громче гипноинформатор повторяет текст. Через 25–30 минут громкость достигает такого уровня, что учащиеся просыпаются. Им вновь раздаются тексты, на этот раз только на родном языке, и обучающиеся записывают усвоенный иностранный «эквивалент».

Опыты показывают, что за 18 «порций сна» усваивается в среднем 800–900 лексических единиц, то есть в 6–7 раз больше, чем за то же время при использовании традиционных методов обучения. Результаты обнадеживающие, и с точки зрения здоровья процесс считается «вероятно безвредным».

Однако мы еще не можем опираться на это кажущееся перспективным решение. Нам следует исходить из реальностей: подключать изучение языка или к работе, или к развлечению, или к отдыху.  И не в ущерб , а в дополнение .

Что означают эти на первый взгляд «сапоги всмятку»?

Рассмотрим для начала работу . Значительную часть труда современного человека составляет постоянное повышение квалификации, как говорят у нас «плюс учеба».

Мы много говорим о том, насколько важно знание языков с точки зрения расширения специальных знаний инженеров, квалифицированных рабочих и преподавателей музыки, врачей и работников торговли, – все профессии перечислить просто невозможно. Перевернем еще раз вопрос и поговорим о том, какова роль профессиональных знаний в изучении языка?

В разговоре, беседе на иностранном языке специальные знания играют роль как бы переводчика; при чтении на иностранном языке они выполняют функцию как бы словаря, а в изучении языка они – сам учебник. Такой афоризм звучит, возможно, не совсем понятно. Поясню на примере.

Когда в 1956 году я начала изучать японский язык, в Венгрии не было ни соответствующих преподавателей, ни учебников. Материальным поводом для начала занятий послужило одно лицензионное химическое описание, которое я героически (и легкомысленно) взялась переводить. Большое количество иллюстраций, рисунков, подписей, таблиц оказало мне помощь в решении задачи, казавшейся безнадежной.

Прежде всего я должна была определить по тексту, каков грамматический характер этого языка: агглютинирующий (язык, в котором слова и формы образуются «приклеиванием» частиц – аффиксов; «aggluto» по-латыни – значит «приклеиваю»), как венгерский, флектирующий (построенный на системе определенных внутренних и внешних флексий – изменения звукового состава, окончаний), как немецкий или русский, или изолирующий (отношения между предметами и понятиями выражаются с помощью служебных слов, а не суффиксов и не окончаний), как, например, китайский.

Мне удалось добыть словарь (специального словаря, конечно, и в помине не было). Но те, кому приходилось расшифровывать научно-технические тексты, знают, что самым богатым источником лексических знаний – и, к сожалению, единственно надежным – всегда был и остается сам оригинальный текст…

Ведь тот, кто уже нашел по словарю, что некий иероглиф (условно скажем) «а» означает «кислота», а иероглиф «б» – «вода», опираясь на элементарные знания по химии, приобретенные в средней школе, может «вывести», что иероглифы «в» и «г» в химическом уравнении а + в = г + б могут означать: первый «щелочь», а второй – «соль». Мое начало овладения японским – случай, конечно, крайний и поэтому, наверное, трудноповторимый. Как в положительном, так и в отрицательном смысле. Конечно, не у всякого Среднего Учащегося хватит терпения, и в первую очередь времени, заниматься такой «исследовательской» работой. Отрицателен этот опыт в том смысле, что мои коллеги в подобную ситуацию попадают крайне редко. Но ко всякому языку, ко всякому учащемуся, ко всякому уровню знаний подходит правило: профессиональные знания – это ключ, которым открываются ворота иностранного языка.

Согласно классическому распределению времени, кроме 8 часов работы и 8 часов сна, остается еще 8, которые мы якобы используем только для отдыха или развлечения. Оба рода деятельности можно назвать «времяпрепровождением» (не совсем точный перевод венгерского «ráérés», английского «leisure» и французского «loisir»). По мнению Д. Габора, английского физика венгерского происхождения, лауреата Нобелевской премии, жизнь подрастающего ныне поколения в растущей мере будет характеризоваться продлением этого типа «занятости», и эпоху, в которой оно будет жить, назовут «Age of Leisure». Но и без футурологических гаданий мы можем уже сейчас плодотворно использовать эти остающиеся после работы и сна 8 часов, сочетая изучение языка с отдыхом и развлечением.

Всякий раз, когда меня спрашивают, как это мне удалось достичь успехов в стольких языках и за столь короткое время, я мысленно отдаю честь источникам всех знаний – книгам . Так что существо моего ответа на данный вопрос выражает один-единственный призыв: давайте читать!

      Другие материалы:

      Зачем мы изучаем языки?
      Итак, примем за точку отсчета эти основные вопросы. Начнем со второго, потому что на него легче всего ответить. Мы изучаем языки потому, что язык – единственное, что небесполезно изучить даже пло ...

      ВОЗЗРЕНИЯ ЯПОНЦЕВ НА ЯЗЫК. ЯЗЫКОВЫЕ МИФЫ
      В данной главе рассматриваются массовые представления японцев (как обычных людей, так и многих профессиональных лингвистов) о своем языке. Языковые мифы и предрассудки отражаются не только в бытов ...